пятница, 1 июня 2012 г.

Фома Фомич в Институте красоты

Виктор Конецкий





Фома Фомич в Институте красоты



1

Фоме Фомичу Фомичёву снился оптимистический сон. Назвать сновидение можно было бы «Куда я еду?». Снилась ему дочка Катенька в трёхлетнем возрасте. Как она впервые села на трёхколёсный велосипед. И поехала, но как рулить, не знает и не понимает. И вот едет Катенька прямо в стенку дома и кричит: «Куда я еду?!» Но всё крутит и крутит ножками. Вполне бессмысленно крутит, но крутит и — бац — в стенку.


Фома Фомич во сне рассмеялся, разбудил смехом жену Галину Петровну, она разбудила его, он хотел рассказать супруге про сон, но она слушать не стала и выгнала его досыпать на веранду.



Проснувшись утром на веранде от птичьего гомона, Фома Фомич с приятностью вспомнил ночной сон, а затем точно установил, что вчера утром шею мыл. Поэтому принял решение нынче её не мыть. И по всем этим причинам день для Фомы Фомича начался безоблачно.


Только не посчитайте Фому Фомича нечистоплотным человеком. Он, к примеру, глубоко уважал общественную баню.


Кто-то из великих наших мыслителей заметил, что обычай русской бани есть гораздо более замечательное историческое явление, нежели английская Конституция, ибо идея равенства удивительно в ней, в нашей бане, выдержана.


Так вот, Фома Фомич умел баню любить и что такое «лёгкий пар» понимал со всеми тонкостями, являясь, таким образом, демократом мирового класса.


Но ванну и холодную воду (на даче не было тёплой) Фома Фомич недолюбливал. Нелюбовь эта проистекала от одного из геройских поступков Фомы Фомича, о котором рассказано будет ниже.


Возможно, давнее героическое происшествие обусловило и ещё одну странность Фомы Фомича — во все времена года он носил кальсоны.


Но последняя странность может быть объяснена и строгостью таможенной службы. Лет двадцать назад таможня свирепо пресекала ввоз в СССР гаруса и мохера клубками, то есть такого мохера, который продавали в инпортах на вес. И вот для того, чтобы обойти таможню по кривой, Фома Фомич научился вязать. И вязал из гаруса и мохера (в свободное от вахт и политзанятий время) нижнее тёплое бельё, то есть кальсоны, трусы, плавки и фуфайки.


В порту прибытия он спокойно, с совершенно чистой душой, надевал три пары собственноручно связанных кальсон и всего другого, затем без всякой нервотрёпки проходил досмотр и покидал территорию порта.


Дома, на твёрдой суше, Галина Петровна распускала кальсоны на их составляющие, сматывала обратно в клубки и реализовывала среди знакомых дам.


И вот так — совсем незаметно для самого себя — Фома Фомич втянулся уже и в постоянное ношение кальсон.
Любуясь с веранды видом осеннего цветника, буйствующего после недавнего доброго дождя, Фома Фомич машинально и уже в который раз отметил про себя, что лупинусы растут здесь даром, а у метро в городе их продают по двадцать копеек штука.


Эта мысль тоже была приятна. И приятно было привычное лёгкое щекотание гарусных, собственноручно связанных, кальсон, когда Фома Фомич их натягивал на крепкие белые ноги.
В ближайшем будущем ноги должны были покрыться стойким загаром — Фома Фомич загорал на курортных пляжах густо.


И только Змей-Горыныч на правой ляжке неприятно кольнул хозяина напоминанием, что нынче он едет в Институт красоты, где ему придётся навеки расстаться:с когтистым орлом (правый бицепс);со спасательным кругом, на котором в весьма неприличной позе висела головой вниз и задом вперёд то ли нимфа, то ли русалка (грудная клетка — от соска до соска и от сосков до пупка);со Змеем-Горынычем, который уже сорок один год пытался дотянуться раздвоенным жалом до коленной чашечки правой ногии с разной чепуховой мелочью — якорьки там и сердца, пронзённые кинжалами.


Всё это были глупости тяжёлого и далёкого отрочества. К картинкам Фома Фомич давно привык, не обращал на них внимания, так же как и его жена, дочь и медперсонал бассейновой поликлиники, где Фома Фомич ежегодно проходил медкомиссию.


И вот…
…Господи, до чего одинаковые словечки говорят молодые хорошенькие дочки состоятельных отцов, когда начинают капризничать!


— Гутен морген, папуля! Какой ты сегодня красивый! Прямо Эдуард Хиль!.. Папульчик, я тебя люблю безмерно, но… Ты меня прости, но… Папуль, я буду говорить прямо… Там, в Сочи… возможно… ну, будет один молодой человек, и, прости, папуль, я не хочу, чтобы он видел твою эту, ну, на груди, которая в круге… Мы будем на пляже, и… ты меня понял, папульчик ты мой чудесный…


Фома Фомич вышел в капитаны из семейства железнодорожного рабочего со станции Бологое Октябрьской, а в прошлом Николаевской железной дороги. Он был фезеушником в сорок втором, солдатом в сорок третьем, ефрейтором в сорок четвёртом, сержантом на крайнем северном фланге в сорок пятом и сорок шестом.


Затем он преодолел среднюю мореходку, вечерний университет марксизма-ленинизма, курсы повышения квалификации командного состава торгового флота, ещё один университет и ещё одни курсы.


Кто из молодого длинноволосого поколения думает, что преодолеть всё это — раз плюнуть, пусть сам попробует!
Отпустить дочь в первый её бархатный сезон на курорт одну или с подругой (Галина Петровна жару не переносила по причине гипертонии) Фома Фомич и помыслить не мог.


— Поедет, значить, на курорт, а привезёт усложнение ситуации во всей нашей династии, — сказал Фома Фомич в минуту откровенности супруге.


На просьбу дочери о сведении на нет татуировок Фома Фомич ответил не сразу. Он никогда не торопился с ответами и решениями.


— А где это, ну, значить, русалочку мою ликвидировать? — спросил он дочь через недельку.


— Что «ну», папуля? — рассеянно переспросила дочь, примеряя перед зеркалом мини-юбочку, которую Фома Фомич своими руками вынужден был привезти ей из вольного города Гамбурга.


— Тебя ясно спрашивают! — рявкнул Фома Фомич, раздражённый зрелищем мини-юбки на своей Катеньке (на других молодых особах они его раздражали меньше). — Где теперь с этой пошлой пакостью борются?! — заорал Фома Фомич, употребив и несколько крепких слов.


Катенька — интеллигентка, так сказать, уже во втором поколении, сдающая на пятёрки экзамены за первый курс Текстильного института (за что ей и был обещан бархатный курорт), — заткнула пальчиками ушки и закрыла глазки. Папулина стрельба тяжёлыми снарядами её не пугала, но шокировала.


— Перестань, папка, права качать! — сказала интеллигентка второго поколения. — Поедешь в Институт красоты. Это на бульваре Профсоюзов, возле площади Труда, — и с пленительной улыбкой открыла глазки и вынула из ушек пальчики.


И от этой пленительной дочерней улыбки по лицу Фомы Фомича скользнула этакая двусмысленная ухмылка. Дочь напомнила ему супругу в юном виде в первый послесвадебный год.
Да, было в такой ухмылке Фомы Фомича что-то от сатира.
Тем более что и некоторыми постоянными чертами лица он смахивал на Сократа. Кроме, конечно, лба.


Известно, что Сократ был из простых людей, имел лицо крестьянское, нос картошкой, а по свидетельству вечно пьяного Алкивиада, похож был то на Силена, то на сатира Марсия. Так вот, если обрить с Сократа бороду и усы да приплюснуть ему лоб до среднечеловеческого уровня, оставив нечто от Силена и сатира, то очень близко получится к Фоме Фомичу Фомичёву: был в нём сатир, был!


Вы, конечно, понимаете, что никакой Сократ даже в ранней юности не стал бы выкалывать себе от сосков до пупка нимфу, а тем более не стал бы её, на старость глядя, уничтожать; но на какие только сравнения и параллели современный писатель не отважится, чтобы точнее и зримее донести до читателя образ и облик любимого своего героя!


2


Одевшись в тёмный костюм (сразу после завтрака он решил ехать в город в Институт красоты), Фома Фомич навестил интимный уголок дачного участка. И там, под росным кустом уже отцветающей калины, минут пять обдумывал все детали предстоящего дела.


Например: стоит или не стоит сунуть докторше пачку жевательной резинки «Нейви татто»? Жвачка, вообще то, была бы в жилу. Она американского производства, и ежели наслюнить её обложку и прижать к телу, то отпечатается вроде как татуировка — пошлый ненастоящий орёл или фрегат под всеми парусами. А ежели потом плюнуть на тело и потереть платком, то вся пошлость легко исчезает.


На завтрак супруга подала отварной картошки со сметаной. И Фома Фомич покушал завтрак с удовольствием и аппетитом.


Катька, конечно, к завтраку опоздала; вышла, зевая и потягиваясь, сказала: «Гутен морген, предки!»
По радио передавали что-то о спорте и Гренобле.
Дочка уселась в качалку, взяла яблоко и спросила:


— Папуль, а Гренобль красивый город?
Фома Фомич сказал, что Гренобль город небольшой, даже просто маленький.


— А у тебя окна в отеле куда были? На Альпы? — спросила дочка.


— А я и не помню, — признался Фома Фомич, подумав при этом, что самый замечательный гальюн в ихних отелях хуже его будки под калиной.


Поблагодарив супругу за завтрак, Фома Фомич отправился по росной траве в гараж.


Автомобиль он приобрёл давно, но в силу мокрой профессии ездил мало. С одной стороны, это было хорошо, потому что «Жигули» выглядели новенькими. С другой стороны, это было плохо, потому что Фома Фомич ездил неуверенно и даже иногда с большими страхами.


Но все коллеги вокруг, имеющие дачки и дочек в Лахте, автомобилями обзавелись и сами на них ездили. И Катюша доталдычила его — благомысленного отца семейства — до таких чёртиков, что…


Первым препятствием был выезд из гаража — очень узкий, по причине окружающих гараж труб большого диаметра. Затем ворота, которые в этот раз Фома Фомич миновал удачно и даже в сравнительно короткий срок — минуты за три-четыре.


Створку ворот придерживала дочка, вся такая свеженькая — прямо бутон розовый, и Фоме Фомичу захотелось её поцеловать, хотя обычно он к таким нежностям расположения не имел.


— Запомнил, папуль? — сказала дочка. — Бульвар Профсоюзов. Рядом ограда такая высокая, а на ней бюсты-скульптуры негров. По ним и ориентируйся.


— Всё будет гутен-морген! — сказал Фома Фомич и покатил в город.


Вопросы эстетики Фому Фомича никогда в жизни не волновали. И потому само название заведения, куда он ехал — «Институт красоты», — маячило ему всю дорогу как-то странновато, отчуждённо и несколько тревожно. И он старался затушевать его радиоприёмником, введя на полную мощность «Кармен-сюиту» Родиона Щедрина.


Под «Тореадор! Тореадор, смелее в бой!» Фома Фомич миновал дом с бюстами негров на бульваре Профсоюзов и с облегчением убедился в том, что «Института красоты» рядом нет. Есть обыкновенная «84-я косметическая поликлиника».



А когда в подвальном гардеробе он увидел привычные кумачовые лозунги и соцобязательства: «Выполнить производственно-финансовый план 1974 года к 25 декабря! И на отдельных участках отделений план двух лет к 7 ноября!» — то и вовсе успокоился (на морском языке «вошёл в меридиан»).


Выяснилось, что в этом учреждении положено платить наличными и закон о бесплатной медицинской помощи в мире социализма в мире эстетики уже не действует. «Сколько сдерут?» — полюбопытствовал в уме Фома Фомич, приглядываясь к обстановке, вникая в неё неторопливо, тщательно и осторожно.


В гардеробе-подвале сновало взад-вперёд порядочно народу. И не только женщины, чего Фома Фомич тоже по дороге опасался, но и мужчины, и даже военные.
Гардеробщик сидел в пустом гардеробе, скучая и томясь: погода была ещё тёплая.


Фома Фомич просмотрел указатель помещений, одновременно краем глаза наблюдая гардеробщика.
В первом этаже поликлиники располагались: «Подводный массаж» — нечто профессионально близкое Фоме Фомичу, затем «Кишечные промывания» и «Грязехранилище» — довольно далёкие от его опыта заведения. И, чтобы зря не путаться, Фома Фомич пошёл к гардеробщику. Он всегда начинал со швейцара, ибо гордыней отнюдь не страдал.


— Значить, в медицине работаем? — так начал Фома Фомич.


— Из фельдшеров небось? К старости-то фельдшерская работа и не под силу стала, угадал, небось?


Гардеробщик, который выше медбрата в психиатрической клинике не поднимался даже в свои звёздные часы, сразу оживился. А Фома Фомич ещё подмазал его сигаретой «Пелл-мелл». Сам-то не курил, но иногда баловался. И на всякий — такой вот — случай пачечку иностранных сигарет при себе имел.


— Оченно роскошное помещение у вас тута, — намеренно коверкая и те слова, которые он мог бы произнести правильно, продолжал Фома Фомич, восхищённо оглядывая старинную лепку на стенах.


— Особняк купца Родоканаки, грек из Одессы, — объяснил гардеробщик. — Богато жил. На широкую ногу. В процедурных кабинетах у нас на потолках всевозможные старинные украшения — и с голыми бабами и ангелами.


— А вот люблю людей расспрашивать, — сказал Фома Фомич. И не солгал. Он действительно любил с людьми пообщаться. Даже уголовников всегда старался разговорить, когда сводила его с ними судьба на восточных окраинах страны.


Через пять минут Фома Фомич уже знал: косметологи происходят из венерологов; все они женщины, но если профессора, то уже мужчины; татуировки выжигают электротоком, кусками десять на десять сантиметров, и всё это без бюллетня.


Когда в операционный день много выжигают пациентов, то даже здесь, в подвале, ужасно воняет жареным человечьим мясом.


И даже человечьим жареным жиром воняет, ежели рисунок углубился в кожу глубоко, а пациент толстомясый.
Все эти детали гардеробщик сообщил Фоме Фомичу с бодринкой в голосе, чтобы поддержать дух, помочь новичку решиться на мероприятие. Но результат пока получался противоположный.


— Дома после сеанса голый будешь ходить, — продолжал информацию гардеробщик. — Так зарастает скорее. И смазываться будешь по живому пятипроцентным раствором марганцовки — самодезинфекция называется. В ей, в марганцовке, кислород заключается, но болеть будет сильно.


Сперва-то они тебя заморозят, да и электричество боль убивает, а дома уже прихватит. Температура подскочит — не боле как до тридцати восьми. Пирамидону купи. Четвертинку засади. Но не боле.


А через десять дней следующий кусок жахнут. Теперя так. Если у тебя украшения эти очень замечательные, то иди прямо сейчас в шестой кабинет. Там такая Валентина Адамовна.


Она для диссертации самые уникумы в альбом собирает. Ежели твои заинтригуют, так и без очереди пропихнёт, а сама наблюдать будет, ну, и всё такое, но сперва зафотографирует на цветную плёнку. У тя цветные картинки или монотонные?


— Монотонные, — слегка крякнув, сказал Фома Фомич.


— Монотонные-то подлые — потому как старинные. А раньше-то, сам знаешь, добротнее делали, на всю глубь. Теперешние цветные вовсе просто выводить.


А с монотонными в пятницу лётчик-испытатель, герой настоящий, так он не только в обморок брякнулся, но, прости, друг, по секрету скажу, описался! — восклицательным шёпотом закончил информацию гардеробщик. — Полчаса отмачивали!


Фома Фомич обдумал информацию, слегка шевеля при этом губами и почёсывая за ухом. Он, вообще-то, предполагал, что в век космоса и НТР процедура уничтожения Змея-Горыныча и русалочки будет проще.


То есть настроен он был, как немцы перед блицкригом и «дранг нах остен». И некоторое неприятное неожиданное переживал приблизительно так же, как немцы после разгрома под Москвой. Но духом не упал. И сказал гардеробщику:


— Я очень, значить, извиняюсь, но, кореш мой драгоценный, не описаюсь! Не на того напали. И ты, значить, тут пациентов не запугивай, ты их вдохновлять должон, а ты…
Гардеробщик обиделся и даже растоптал недокуренную «Пелл-мелл».


— Я очень, значить, извиняюсь, — ещё раз повторил Фома Фомич, а про себя подумал: «Ну, и чёрт с тобой, ну, и обижайся, а за эту… как её?.. Валентину Адамовну (он имена и отчества всегда хорошо запоминал, если для дела надо)… за эту ценную информацию — спасибо. Теперь курс прямо на шестой кабинет держать надо».


Валентина Адамовна — толстомясая, лет сорока, вся в золотых украшениях и в тапочках на босу ногу, — как только Фома Фомич закатал рубашку на животе, так сразу засуетилась, помолодела лет на десять, зарумянилась даже от возбуждения и восхищения.


А когда Фома Фомич совсем обнажился, то… то все организационные вопросы оказались решёнными моментально: вне всякой очереди сегодня же начнут; всё, что товарищ где-то и от кого-то слышал про ужасы (Фома Фомич, конечно, на гардеробщика не ссылался: ещё тот, значить, и пригодиться может, незачем его закладывать), безобразно преувеличено; конечно, запах неприятный, но она-то сама его всю жизнь нюхает, а ей молоко за вредность не выдают; от жира, действительно, другой запах, но это как раз и хорошо — это как бы сигнал для врача, что пора остановиться (по-морскому «давать полный «стоп»); в обморок, действительно, мужчины падают, но это для них типично: потому что к боли непривычны, ибо никогда не рожают, а женщины — рожают; в обморок падают мужчины не от боли, а те, кто плохо новокаин переносят или вообще уколов боятся (Фому Фомича за морскую жизнь столько кололи от тропических лихорадок, холер, разных чум и тифов, что он хотя и терпеть уколы не мог, но к ним привык); кое-где его изображения можно будет и не сплошь выжигать, а только по рисунку, что вовсе не больно; через полчаса его покажут невропатологу для консультации, и одновременно невропатолог, друг Валентины Адамовны, его сфотографирует, но без головы: все врачи дают клятву Гиппократа и тайны хранят свято.


Медкарту Валентина Адамовна заполнила на Фому Фомича собственноручно. А затем попросила посидеть четверть часика. Но сидеть не у процедурного кабинета, а где-нибудь поблизости: его потом проведут без очереди, но надо так это сделать, чтобы очередь не развопилась.


«Вот вам, значить, голубчики, и гутен-морген, — подумал Фома Фомич, проходя мимо обыкновенных записанных в очередь, имеющих рядовые пошлые татуировки или не догадавшихся покурить с гардеробщиком в подвале, пациентов. — С чёрного хода, значить, всегда тактичнее заходить, а вы тут и кукуйте до петухов…»


Беззлобно и благожелательно подумав так, он нашёл свободное местечко в уголке под стендом с заголовком «О вреде самолечения» и засел, отирая пот с лысины, -в стрессовые моменты он иногда потел обильно.


Ничего в этом хорошего, конечно, не было, ибо приходилось тратить валюту в инпортах на противопотные жидкости. Кроме того, из массы специальных инструкций, в том числе и «О поведении в спасательной шлюпке», Фома Фомич знал вред потоотделения (с потом уходит из организма соль, и вот именно из-за обессоливания люди и отдают концы, а вовсе даже и не от жажды).


Когда Фома Фомич обильно потел, то невольно вспоминал эту инструкцию и испытывал сожаление по той соли, с которой расставался.


— По вопросу потливости, папаша, в пятый кабинет, — хрипловато сказала Фоме Фомичу девица, которая сидела рядом. Её бесстыдные коленки он, ясное дело, видел отлично, но глаз на девицу не поднимал — ещё не до конца оклемался в мире эстетики. А тут уж пришлось поднять.


Рожа у девицы оказалась такой же бесстыжей, как и коленки. По роже тянулся от уголка левого глаза до середины щеки шрам. Шрам, ясное дело, был заштукатурен всякими пудрами. «Из приблатнённых», — сразу засёк Фома Фомич.


— Где ж это тебя, пригожая, значить, подпортили? — ласково поинтересовался он. — И каким это, значить, пёрышком?


— А вот, папаша, и не пёрышком, — так же хрипло и высокомерно сказала девица, — обыкновенный коготь.


— Ишь ты, — сказал Фома Фомич, — чуть без глаза, значить, не осталась. Коготь-то чистый был аль наманикюренный?


— Разбираешься, папаша, — одобрила знания Фомы Фомича девица и в виде награды поддёрнула двадцатисантиметровую набедренную повязку к самой, простите, талии. И у Фомы Фомича даже в голове зашумело, как шумит от первой рюмки после длительного сухого периода.


— Не фулигань, — хрипло, но по-отцовски тепло попросил Фома Фомич. — Расскажи лучше, как дело было, — и подмигнул по-приятельски.


Девица хохотнула и приспустила пояс стыдливости на пару дюймов.


— Седина в бороду — бес в ребро, — неодобрительно заметила дама, которая сидела напротив в шляпке с вуалью. Вуаль была такая непроницаемая, что напоминала паранджу.


— Лысина в голову — бес в ребро! — строго поправила девица завуалированную даму, самим тоном давая понять, что их разговор с Фомой Фомичом их личное дело и она не допустит непосвящённых в круг их интима.


«Ну, лысина у меня ещё не стопроцентная, — подумал Фома Фомич, — а корни ещё такие ядрёные, что мне бы вас двух и на один вечер не хватило, кабы я себя из рук выпустил…»


И это не были пустые мыслительные похвальбы, а абсолютная истина — корни у Фомича ещё ядрились на полный ход. Но в данный момент он почему-то чувствовал необходимость и пользу держать себя с ободранной когтем девицей этаким папашей. Какой-то инстинкт подсказывал ему такую форму поведения. Этот «какой-то инстинкт» в Фоме Фомиче был звериной силы и спасал его всю жизнь от лишних неприятностей.


Иногда спросит сосед по самолёту или по купе: «Вы кто по профессии?» А Фомич вдруг: «Счетоводом я, мил человек, в совхозе». И сам не знает, почему он в данном разе не похвастался и не сказал: «Капитан я, мил человек, дальнего плавания!»


И вот потом оказывается, что сосед-то собирался его на какую-нибудь роскошную провокацию дёрнуть — на очко или преферанс, — а как услышал «счетовод из совхоза», так сразу и пересел к другому пассажиру, который с двумя институтскими значками на пиджаке в талию.


Этот звериной силы инстинкт или внутренний голос опять же роднил Фомича с Сократом. С той загадочной особенностью великого философа, которая в сократической литературе обозначается термином «демонион» (то есть демон).


К демониону Сократ, как и Фомич, имел обыкновение прислушиваться ещё с детства, и демонион даже в маловажных случаях удерживал его от неправильных поступков, никогда (что в случае Фомы Фомича Фомичёва особенно важно), однако, не склоняя философа к чему-либо совсем уж определённому.


В частности, как всем известно, внутренний голос воспрещал Сократу заниматься политической деятельностью. В последнем случае мы опять видим схожесть Фомы Фомича с Сократом, ибо капитану Фомичёву тоже хватало ума не залезать далеко даже в пароходскую политику.


Фома Фомич пошёл делать этакого «папашу» именно потому, что сидел в нём сатир, но сидел в глубоком подполье, загнанный в погреб социальными установками и служебным положением.


Девица же сильно действовала прелестями — произошло какое-то прямое попадание её коленок в сатирический центр Фомича — вот инстинкт то, демонион, и сработал, уберегая от неприятностей.


Ведь за сатирическую приятность мужчине обязательно надо платить неприятностью.


Ободранная когтем подружки девица бесила в Фоме Фомиче беса, но в силу вышеизложенного (и свеженькой гардеробной информации о происхождении косметологов от венерологов) он пошлого беса намертво придавил.


Однако коленки и прочие прелести соседки вызвали такое возбуждение, что он вдруг понёс ей, как возил через моря-океаны абсолютно всё. Даже жирафов. И вот уж кто плюётся всегда не ко времени, так это не верблюды, а как раз жирафы. Но ещё хуже возить подсолнечные семечки.


Вот везли три трюма семечек из Архангельска в Одессу, так экипаж заплевал пароход до такой нетактичной степени, что и не сказать. Не было, нет и не будет больше такого заплёванного парохода нигде и никогда…


— А что самое страшное в плаваниях видели? — заинтригованная рассказами Фомы Фомича, спросила дама с паранджой.


— Негра он видел, — ответила за него приблатнённая девица. — Негра, с которого шкура слезала, потому что он в Архангельске на солнце обгорел, ясно? Вот и вам бородавки надо солнцем выводить! Только не в Архангельске, а в тропиках!


— Не груби, дочка, — по-отцовски заметил Фома Фомич. — Чего на культурных людей бросаешься?


— Привычка, — пожала плечами девица и поправила бретельку на плече под прозрачным маркизетиком. — И на тебя брошусь, папаша, если себя к культурным относишь. Культурный! На когти погляди! Да они у тебя плёнкой, как глаза у дохлой курицы, заросли!


— Что ж, вы от старого морского волка ещё и педикюр потребуете? — спросила дама из-под вуалетки.


— С такими обгрызенными ногтями человек обязательно кого-нибудь в жизни подсидит! Подсидел кого, морской волк? — спросила девица.


Фома Фомич подумал, что никого в жизни не подсиживал, а если и подсиживал, то случайно, без чёрных замыслов. Однако обрывать девицу и злиться на неё не стал.


На почве врождённой рассудительности и жизненного опыта он каждого встречного и так и сяк поворачивал и обязательно обнаруживал самые неожиданные качества: и полезные для него, Фомы Фомича, и неполезные. Потому портить отношения с девицей по пустякам не стал и на пошлый выпад промолчал.


— Молодёжь! Кошмар теперь, а не молодёжь! — вздохнула дама. — Вот товарищ, — она даже чуть поклонилась Фоме Фомичу, — сразу видно, воспитанный человек и либерального духа, никогда без причины хамить не станет. У таких бы сегодняшней молодёжи учиться!..


Здесь приходится объяснить, что в словарном богатстве Фомы Фомича обнаруживались иногда аномалии. На официальном языке, то есть на суконном, он вполне терпимо говорил.


Рассказчик, когда можно было употреблять не совсем цензурные и жаргонные словечки, был даже неплохой. Отдельные слова, которые входят в «Словарь иностранных слов», тоже способен был употребить к месту — достаточно наскакался через языковые барьеры с лоцманами и в сикспенсах (заграничных универмагах). Но случались и досадные провалы.


Например, в недавнем рейсе плыл с ним в качестве пассажира на международную морскую конференцию знаменитый морской юрист и начальник из Москвы.
Третий штурман на отходе чуть тяпнул сухонького.


И московский начальник говорит: «Вы бы, молодой человек, поменьше языком в рубке болтали, а то товарищ Фомичёв уже вот-вот с цели сорвётся!»


Фома Фомич задумался минут на двадцать, решая вопрос: реагировать на оскорбление со стороны начальника или нет? И на двадцать первой минуте решился тактично всё-таки выяснить: почему тот обозвал его собакой на глазах всего экипажа и при исполнении им, капитаном Фомичёвым, служебных обязанностей?


Несчастный начальник даже смутился и битый час объяснял Фоме Фомичу, что существует выражение «держать себя в руках», оно аналогично выражению «держать себя на цепи», ну, и так далее, и тому подобное…


В косметической поликлинике № 84 Фома Фомич очередной раз завалился в языковую пропасть.


— Что это вы, значить, имеете в виду под «либеральным духом»? — спросил он не без морёного дуба в голосе.
— А то, что ты, папаша, оппортунист, — дерзко объяснила (вместо дамы с вуалью) вульгарная девица.


Фома Фомич насторожился и так глубоко задумался, что лик его уже перестал смахивать на Сократа. И чем-то напоминал царя Додона.


Про оппортунистов Фома Фомич был наслышан достаточно и в таком политическом заявлении дамы усмотрел прямую провокацию.


— А вы, мадам, — наконец сказал Фома Фомич, — в таком случае, гм… обыкновенный недобитый петлюровец!..


И Бог знает, чем бы всё это кончилось, если бы в коридоре не запахло жареным человеческим мясом, а из процедурной не донёсся бы нечеловеческий вопль.


Дама с вуалеткой заткнула уши пальчиками (точь-в-точь, как Катюша давеча), вскочила со стула и бросилась на выход.


— Слабонервная, — прокомментировала ей вслед приблатнённая девица. — Такие и в гроб все в бородавках ложатся. За красоту, либерал, и муки принимать надо. Я вот третий раз штопаться буду. Уже в стационаре лежала. Обещают так залакировать, что комар носа не подточит… Расскажи, папаша, чего ещё. Вот в Париже бывал?


Нельзя сказать, что запах и вопль произвели на Фому Фомича успокаивающее впечатление, но ему перед девицей невозможно было это показать.


И он рассказал, что недавно ездил в Париж. И даже в поезде. Как один из самых перспективных капитанов в пароходстве был отправлен в командировку на специальный французский тренажёр.


И всё это правда была, но девица не поверила, хохотала от души, весело и от избытка чувств щипала Фому Фомича за пиджак на плече.


— Тише ты, тише! — урезонивал Фома Фомич девицу. — Люди оборачиваются! Знаешь, дочка, кого мне напоминаешь? — задушевно спросил он, когда девица успокоилась. — Плавает у меня буфетчица. Сонькой зовут, — начал он новую историю, зажав руки между колен (любимая поза в отпускные домашние вечера у телевизора).


— Плавает, значить, буфетчица. Сонька, по фамилии Деткина. А матросы её «Сонька Протезная Титька» кличут. Хотя и никаких протезов там, значить, и не числится: жаром от её титек на милю полыхает. Но язва девка. Одно и есть положительное —рыбу готовит замечательно. Ежели где рыбки добудем, так она повара всегда замещает. Только Соньке доверяю рыбку. Охочий до неё. Да. До рыбки охочий, значить…


— Почему «протезной» прозвали? — с большим интересом спросила девица.


— А не даёт никому проверить — вот они и прозвали, — объяснил Фома Фомич. — Коварная и языкатая. Старпома зовут Арнольдом Тимофеевичем, а она его Степаном Тимофеевичем — Разиным, значить.


Он возмущается, кричит на весь пароход: «Арнольд я! Арнольд! А не Степан!» «Вы, — она ему объясняет, — такой смелый, как Степан Разин или даже Котовский, вот и путаю…» А Тимофеич-то мой, чего греха таить, трусоват, но документацию ведёт замечательно…


— Сколько ей, Соньке? — спросила девица.


— Двадцать исполнилось.


— И ни разу хахаля не было?


— Чуть было один не определился. В Триполи стояли. И у Соньки хахаль определился — журналист из морской газеты с нами плавал. Ну, из Триполи в Вавилон помполиты всегда экскурсии устраивают. Автобус заказали.


Перед отъездом Сонька опять Тимофеича Котовским или Разиным обозвала. Он — в бутылку, прихватил её на крюк, она тоже шерсть подняла, да. Ну, задробил старпом ей экскурсию. И тогда, гляжу, хахаль тоже не едет — любовь, значить, и круговая порука. Ладно. Поплыли в Англию. Кто-то пикантно мне намекает, что, значить, желтеет Сонька.
Вызываю на тет-тет.


Так и сяк, говорю, голубушка моя любезная. Тактично интересуюсь: ты, мол, не беременна, ядрить тя в корень?
Может, думаю, её на аборт придётся, так мне потом от валютных сложностей и неприятностей не очухаешься. Нашим-то судовым врачам запрещено.


— А она чего? — с нетерпением спросила приблатнённая девица.
— А она: «Как смеете про меня так пошло думать?!» «А чего, говорю, желтеешь? Мне то, значить, из поддувала слухи доходят, что тебя и на солёное потянуло. Я, говорю, заботу проявляю, по-отцовски, а ты всё мне подлости хочешь, — травим, значить, здесь тебя, а я по-отцовски переживаю, у меня, значить, дочка как раз такая…»


— Товарищ Фомичёв! В десятый кабинет! — раздалось под высокими сводами особняка одесского грека Родоканаки.


И приблатнённая девица так и осталась в неведении о дальнейшей судьбе Соньки Деткиной, ибо на обратном пути, как мы увидим, Фома Фомич ни с кем уже беседовать был не в состоянии.


3


Валентина Адамовна и старик невропатолог попросили Фому Фомича раздеться до трусов.


Он смог раздеться только до кальсон.


— Ничего, не переживайте, — сказала Валентина Адамовна.


— Мы здесь и не такие гоголь-моголи видели. Засучите кальсончики на той конечности, где у вас змея, а где нет, там можете не засучивать.


Затем старик невропатолог поставил уникума в конус света рефлекторной лампы возле откидного хирургического кресла. И пошёл-поехал щёлкать фотоаппаратом. Оптическая насадка на аппарате напоминала трубу ротного миномёта — специальная насадка для крупномасштабного фотографирования.


— Личность-то не попадёт? — на всякий случай ещё раз поинтересовался Фома Фомич.


— Нет, нет! Обязательно без головы выйдете, то есть будете, — мимоходом успокоил пациента невропатолог-фотограф. — Но, должен заметить, Валентина Адамовна, пациент уже в возрасте. И с нервишками не всё в порядке.


Обратите внимание, как он на щелчки спускового механизма реагирует. Думаю, он у вас при сильном болевом шоке приступ стенокардии закатит. Такая древняя наскальная живопись — это вам не банальные оспенные следы или бородавки…


— Да, — легко согласилась Валентина Адамовна. — А мы вот Эммочку попросим с ним заняться. Она молоденькая, нервы хорошие…


— Рыжая? В брюках? Практиканточка? — спросил старик невропатолог, отвинчивая с фотоаппарата миномётную трубу.


— Нет. Брюнетка. Вторую неделю тренируется, и рука у неё твёрдая, — сказала Валентина Адамовна.
Беседовали медики так, как нынче у них и принято, то есть не замечая пациента.


Сегодняшняя наука установила, что чем больше наш брат будет, например, знать о своем раке, тем сильнее будет ему сопротивляться, а внутреннее, духовное, психологическое сопротивление и аутотренинг играют в безнадёжных случаях огромную роль в деле улучшения духовного настроя бедолаги.


— Я очень, значить, извиняюсь, но… — начал было Фома Фомич, испытывая нарастающее опасение за близкое будущее.


Он хотел со смешком сказать несколько слов на тему практикантов (на них вдоволь нагляделся: в каждый рейс какого-нибудь практиканта подсовывают, а тот и нос от кормы отличить не может).


Затем собирался попросить Валентину Адамовну самолично начать процедуру, но она после фотосеанса абсолютно утратила к уникуму интерес, перевела свет рефлектора на кресло и велела пациенту туда садиться.


Сами же невропатолог и косметолог покинули кабинет.
Фома Фомич сел в холодное кресло и убедился в том, что и правая (со Змеем-Горынычем) ляжка, и левая (без украшений) мелко и противно вздрагивают. Вздрагивали и коленки. А из подмышек запахло мышиной норой.


«Использовала, сука, и продала», — с горечью на людскую пошлую натуру подумал Фома Фомич, по телевизионной привычке засовывая кисти рук между коленок и судорожно сжимая последние.


Было тихо.


За окном кабинета качались верхушки бульварных лип. На старинном мраморном подоконнике, намертво в него вделанная, стояла буржуйская мраморная ваза с золотым антуражем в виде лир. А на потолке — прав был гардеробщик — резвились вовсе почти обнажённые ангелы, а может быть, и амуры.


«Всё Катька придумала! — вдруг мелькнуло у Фомы Фомича.


— А сама к отцу как? Только и поцелует да прижмётся, коли ей заграничную тряпку приволочёшь, а так и нет никакого беспокойства и переживания за отца… Супруга тоже хороша… Раньше-то ревновала, волновалась, значить, а нынче что? Успокоилась. И в рейс проводить не придёт — гипертонии да мерцания разные… Они на пару меня и сюда загнали, а потом и в гроб, значить, загонят…»


Влетела чернявая шустренькая практиканточка Эммочка.


— Ну-с, как мы себя чувствуем? Отлично мы себя чувствуем! Действительно уникальные изображения! Ну-с, соски пока трогать не будем, — запела-заговорила Эммочка. — Корвалольчик приготовим на всякий пожарный… А вы откидывайтесь, откидывайтесь, не стесняйтесь…


— Как бы, значить, копыта не откинуть, — пошутил Фома Фомич, не решаясь откинуться на спинку и наблюдая, как Эммочка готовит шприц и громыхает всякими другими жутковатыми металлическими причиндалами.


— Отлично мы себя чувствуем! Отлично! — пела-говорила Эммочка. — Молодцом мы сидим! Молодцом! Все бы так!.. Где же моя сестричка запропастилась?.. Ладно, чёрт с ней, и без неё вначале обойдёмся… Небось за мороженым помчалась… А мы мороженое любим? Любим мы мороженое, любим!..


 Головку-то запрокиньте, зачем вам на иглу глаза пялить, укол как укол —обыкновенный новокаинчик… Вот мы с хвоста и начнём русалочку ликвидировать… Она у нас вся сплошь штриховая, русалочка наша, с неё и начнём…


Ну, вот, укольчик-то уже и позади! Отлично мы себя чувствуем! Отлично! Сразу видно, что алкоголем мы не злоупотребляем… Да запрокиньте вы голову, чёрт возьми! Кому сказано?! Сейчас вам в нос такое ударит, а вы его туда сами суёте!..


Уникум, просто уникум! Первый раз вижу, чтобы у мужчины так мало шёрстки на груди было! Красота — брить не надо! А отдельные волосики мы поштучно щипчиками и повыдёргиваем! Быстрее будет…


Вот мы их повыщипываем, потом спиртиком протрём и приступим… А чего это мы побледнели-позеленели? Ай-ай-ай! Такие мы уникумы, такие мы герои! И вдруг посинели…


«Вот те и гутен-морген», — подумал Фома Фомич, откидываясь вместе с креслом куда-то в космос.
И это было его последней мыслью, если такое абстрагированное мимолётное мелькание можно назвать мыслью.


Пещерные рисунки остались в полной неприкосновенности.
А через полчасика благоухающий спиртом, корвалолом и валерианой с ландышем Фома Фомич покинул особняк одесского грека Родоканаки.


Почему-то вынесло его из 84-й косметической поликлиники через чёрный ход — туда сильнее сквозило.


По дороге к чёрному ходу он угодил в грязехранилище и ещё куда то, а затем уже очутился в милом и тихом дворовом скверике.


Автомобиля Фомы Фомича в скверике, естественно, не было, так как оставил он «Жигули» на бульваре Профсоюзов возле дома с бюстами негров.


Негритянских бюстов Фома Фомич тоже не обнаружил.
Голова у него кружилась, и сильно тошнило. Но на свежем воздухе минут через пять уникум взял себя в руки, или посадил на цепь, и нашёл дворовую арку, через которую окончательно выбрался из мира эстетики на бульвар Профсоюзов, пришёптывая по своей давней привычке: «Это, значить, вам не почту возить!»


Забравшись в автомобиль, Фома Фомич обнаружил, что из поля зрения исчез сегмент окружающего пространства: спидометр он на приборной доске видел, а часы, которые рядом со спидометром, не видел.


Или липу на бульваре отлично видел, а фонарь рядом напрочь не замечал.


Но такое с глазами Фомы Фомича уже случалось от сильного испуга. Бывало и похуже: вместо натурального одного встречного танкера прутся сразу два кажущихся…


В машине Фоме Фомичу нестерпимо захотелось зевнуть — во всю ширь, со смаком, — но зевок как-то так не получался, сидел внутри, наружу не вылезал. А без зевка не удавалось вздохнуть на полную глубину.


И Фома Фомич с полминуты сидел, ловя воздух ртом и пытаясь зевнуть; вернее, вспомнить движение челюстей при зевании и насильственно совершить этот акт, но не получалось. И он уже начал задыхаться и пугаться задыхания, когда наконец зевнулось.


И он сразу опять спазматически и с наслаждением зевнул, и слеза блаженно покатилась по щеке. И он, найдя, вспомнив способ, который помогал вызвать зевок, всё зевал и зевал и плакал негорючими, бессмысленными, неуправляемыми слезами — это выходило из Фомы Фомича давеча пережитое страшное.


«Я те дам курорт! Я те такой бархат выдам, сукина дочь! Я те такого молодого человека пропишу! Я те… Ты у меня картошку весь бархат будешь носом копать! Вот те и будет гутен-морген!»


К такому выводу пришёл Фома Фомич, заводя мотор и отшвартовываясь от поребрика. Ему надо было ещё заскочить в порт, чтобы выдавить из капитана, принявшего судно, сто девятнадцатую записку-расписку за несуществующую или ненайденную документацию.


В том, что он такую расписку-записку выжмет, Фома Фомич не сомневался, так как капитан-приёмщик был из интеллигентов уже третьего поколения и вообще, значить, порядочный дурак и слабак.


И когда Фома Фомич представил, как он будет обводить вокруг пальца молодого карьериста-специалиста, настроение улучшилось. И даже невтерпёж стало скорее добраться до судна и развеять кошмар давеча пережитого привычно-обыдённым.


Но всё произошло вовсе даже не привычно и не обыдённо, потому что на контейнерном терминале Фома Фомич со скоростью шестьдесят километров насадил свои «Жигули» на клыки автопогрузчика.


Или (что, по принципу относительности, то же самое) автопогрузчик всадил могучие полутораметровые клыки в борт «Жигулей».


Причинами происшедшего можно считать: а) недавно пережитый Фомой Фомичом стресс; б) нарушение правил движения автотранспорта на территории морского порта, которое последовало вследствие движения с недозволенной скоростью других четырёхсот «Жигулей», отправляемых на экспорт в порт Гулль на борту теплохода типа «ро-ро» (скорость экспортных автомобилей по аппарели судов типа «ро-ро» должна быть равна пяти километрам в час, но ни один шофёр при такой скорости не выполнил бы план, почему все шофёры-загонщики автомобилей носятся между контейнерами и по аппарели с космическими скоростями или уж, если не гиперболизировать, со скоростью молодых леопардов).


Фома Фомич попал в круговерть молодых леопардов и понёсся куда глаза глядят, а не к своему пароходу. При попытке свернуть из круговерти за угол очередного штабеля контейнеров он и насадился на клыки автопогрузчика.


Водитель автопогрузчика был опытным портовым работником, но никогда в подобные переплёты не попадал. Когда прямо перед его глазами возникла (в кошмарной близости) физиономия Фомы Фомича — а физиономия последнего в этот момент заинтересовала бы даже мастера фильмов ужасов Хичкока, — то, вместо того чтобы бережно извлечь клыки из «Жигулей» при помощи заднего хода, водитель дёрнул что-то не то, а сам выпрыгнул для оказания экстренной помощи Фоме Фомичу.


В результате этих недоразумений клыки погрузчика поползли по направляющим вверх, а «Жигули» начали подниматься над плоскостью истинного горизонта со скоростью метр за двадцать секунд.


Пока водитель залезал обратно в будку и дёргал рычаг в обратном направлении, Фома Фомич достиг пика.
Его взору вдруг открылась вся необъятная территория родного порта, ибо «Жигули» и драйвер оказались выше всех контейнерных штабелей вокруг.


И в этот пиковый момент произошло ещё два события, хотя хватило бы для полной катастрофы и одного: у автопогрузчика обломался клык; железо «Жигулей» над другим клыком порвалось с лёгким шелестом папиросной бумаги.


Автомобиль, совершив в воздухе кульбит, упал на крышу. Фома Фомич — на голову, то есть стал на попа. Осенние облака, грязные и понурые, которые толпились над портом, как алкоголики у закрытого пивного ларька, наблюдали за катастрофой вполне индифферентно.


От портовой воды возле терминала пахло мокрой бочкой и половой тряпкой. Но прибывшие представители ГАИ и портовой охраны, склонившись над потерявшим сознание Фомой Фомичом, обнаружили один запах — спирта. Лёгкий добавочек валерианового запаха ещё больше прояснил для представителей власти общую картину, ибо давным-давно наивные русские пьяницы стараются перешибить запах алкоголя пошлой валерианой…

Комментариев нет:

Отправить комментарий